Господин де Сент-Коломб не разжал губ. Он пристально смотрел на говорившего.

– Сударь, – продолжал господин Кенье, – поскольку вы славитесь как признанный мастер в искусстве игры на виоле, я получил приказ просить вас выступить при дворе. Его Величество изъявил желание послушать вас, и, если он останется доволен, вы будете приняты в число придворных музыкантов. В этом случае я удостоюсь чести состоять при короле вместе с вами.

Господин де Сент-Коломб отвечал, что он человек пожилой и вдовый, что на его попечении находятся две дочери, каковое обстоятельство вынуждает его вести существование более уединенное, нежели у других, и что он питает отвращение к светской жизни.

– Сударь, – сказал он, – я посвятил всего себя этой вот хижине из старых досок в развилке шелковицы, звукам моей семиструнной виолы и двум моим дочерям. Воспоминания – вот мои единственные друзья. Плакучие ивы там, вдали, журчащие воды реки, голавли с пескарями да цветущая бузина – вот мои придворные. Передайте же Его Величеству, что во дворце нечего делать дикарю, который был представлен покойному королю, его батюшке, еще тридцать пять лет тому назад.

– Сударь, – возразил господин Кенье, – вы, верно, плохо уразумели мои слова. Я придворный музыкант короля, а пожелание Его Величества – закон.

Лицо господина де Сент-Коломба вспыхнуло темным румянцем. Глаза его гневно заблистали. Он подошел вплотную к гостю.

– Я настолько дик и неотесан, месье, что полагаю себя вправе самому распоряжаться своею жизнью. Извольте доложить Его Величеству королю, что он был чересчур добр, остановив свой взор на таком ничтожестве, как я.

И господин де Сент-Коломб, продолжая говорить, неприметно подталкивал господина Кенье к дому. Там они раскланялись. Господин де Сент-Коломб вернулся на берег, Туанетта же отправилась в курятник, находившийся в углу сада, у самой реки.