— Они воевали меньше. Гораздо меньше. И неплохо тебе бы знать историю своего государства. Для этого даже пишут учебники истории.

Я пожал плечами.

— Учебники истории пишут не для этого. Их заставляют читать для этого. Я лично предпочитаю знать то, о чем не пишут учебники.

— А кто тебе сказал, что в других книгах правда?

— Мне никто этого не говорил, просто я знаю, что правду можно выбирать. По своему усмотрению. Какая ближе к сердцу, та и твоя.

— Правда бывает лишь одна. Как жаль, что ты в своем возрасте этого так и не понял. Но, даже если бы предположить невероятное, что правда бывает разной, я могу смело сказать, что у тебя неважно с сердцем. И вряд ли ты сможешь стать настоящим спортсменом…

Он неожиданно схватился за свое сердце. Молча повернулся и, сгорбившись, направился к выходу. В гробовой тишине класса четко стучали в такт его шаркающим, совсем не военным шагам боевые медали. И все же я слово оставил за собой.

— У меня как раз все в порядке с сердцем. Мне всего семнадцать.

Он не обернулся. Он, наверное, не услышал, мне казалось, что он вообще глуховат. В частности, ко времени, в котором ему приходилось жить сегодня.

Санька Шмырев со мной не разговаривал целый день. А военрук не забыл нашего спора и на следующем уроке вызвал меня разбирать и собирать автомат на скорость. Скорость моя оказалась никудышной, хотя с нервами все было в полном порядке.

— Спортсмены мало чем отличаются от военных, Белых, — спокойно заметил мне военрук, сделав вид, что вчерашнего разговора будто и не было. — И военные, и спортсмены должны обладать отменной реакцией. И нести ответственность за свою страну.

— Я отличный спортсмен, можете спросить у кого угодно, — резко ответил я. Меня взбесил его нарочито спокойный, нравоучительный тон. — И ледовую арену я не собираюсь превращать в поле боя.

— Бои бывают и не на льду. Они бывают разные, особенно, если враг существует. Его клюшкой не уничтожить.