— Представляешь, Алька, тренер заявил, что я сноб. И это меня может погубить.

Алька прижималась всем телом ко мне и горячо дышала в лицо.

— А ты не будь снобом, хоккеист. Ведь со мной ты не сноб. И ничто тебя не погубит.

— А Шмырев и вовсе обозвал меня жлобом. Наверное, от зависти.

— Жлобам не завидуют. Со мной ты не жлоб. И со своим Шмыревым не будь им.

Мне и впрямь казалось, что с Алькой я становлюсь лучше. Потому и старался как можно реже видится с мамой.

Это был наш последний вечер перед поездкой в Стокгольм. Снег прямо валил на наши головы. Метель сбивала с ног. Я приподнял воротник алькиной фуфайки и потуже завязал старенький махеровый шарф на ее шее.

— Знаешь, Алька, я женюсь на тебе, — мои слова перехватил ветер и унес в неизвестную даль вместе со снегом.

— Что-что? — закричала Алька, сделав вид, что не услышала.

— А вот так! Возьму и женюсь! — еще громче закричал я. И в ответ загудел ветер.

— Не слышу, хоккеист! — в ответ закричала Алька, вновь притворившись, что не услышала.

— Вот женюсь и все! — уже орал во все горло я. — Вернусь и женюсь!

— А я не слышу! — смеялась мне в лицо Алька, придерживая шапку-ушанку двумя руками.

Я безжалостно содрал шапку с ее головы, бросил в сугроб. Золотистые волосы девушки рассыпались по меховому воротнику. Я осторожно приподнял один локон над ухом и еле слышно зашептал прямо в ухо.

— Выйдешь за меня замуж, Алька?

— Ты бросаешь слова на ветер, хоккеист.

Ветер и впрямь разошелся не на шутку. Мы еле держались на ногах.