Они носились по участку, перекладывая шланги наперегонки, обливая друг друга, босые, по колено в грязи. Досталось всем, родителей также окатили водой, втянув в сумасшедший кавардак игры под ярким солнцем и образовавшейся радугой.

— Мама, мама! Можно мы поедим купаться? — растрепанная, смеющаяся, она летела к ней напрямую через клубнику, и отказать было невозможно.

— Да, но ненадолго, скоро будем обедать. — Конца фразы, казалось, никто не слышал, взявшись за руки, они уже летели к калитке, такие разные и похожие одновременно. Семь и семнадцать, но словно одногодки, понимающие друг друга с полуслова.

Ветер бил в лицо, заставляя жмуриться, сгоняя соленые капли в уголки глаз. Она крепко держалась за руль, иногда вздрагивая и замирая от страха на поворотах, прижимаясь спиной с его груди, а затем хохотала во все горло, когда он называл ее: «Трусишка».

— Васяка! Смотри, смотри тутник! Давай остановимся.

— Нет, мама будет ругаться.

— Ну, пожалуйста, — он не мог противостоять мольбе, написанной на чумазой мордочке, но все-таки еще раз сказал: «Нет».

Она, как будто не слыша его, забыв про свой страх, отпустила руки и подпрыгивала на сидении. Он сдался.

С ней всегда было здорово, смешно. Болтушка — она беспрестанно пела, что-то рассказывала, задала несметное количество вопросов. И даже сейчас опасно карабкаясь на дерево, так что у него замирало сердце, подбивала его спеть «Крылатые качели».

К обеду они опоздали, но нагоняя смогли избежать, хотя он уже настроился, как старший, выслушивать упреки. И все благодаря ей. С черными губами и испачканными ладонями, она бросилась на шею к отцу и принялась рассказывать о том, как он чуть не свалился с дерева, а затем угощала родителей байками об огромной рыбине, увиденной в речке, и требовала немедленно пойти на рыбалку. Они были прощены.

Папа забрал ее из продленки, и они шли по вечерней улице, громко здороваясь с соседями и делясь впечатлениями о минувшем дне. Она хвасталась пятеркой по чтению и требовала мороженого.