Я боюсь высоты до сих пор, хотя и не так сильно. Целенаправленно сажусь на перила, цепляюсь ногами и свешиваюсь вниз, волю тренирую. В горах на подъемнике специально поднимаю металлическую перегородку, чтоб почувствовать этот захватывающий дух холод в ногах. Но, по-прежнему, стоя на краю пропасти или на вершине какой-нибудь горы, испытываю дикий парализующий ужас, снять меня оттуда может только кто-нибудь, сама не сдвинусь с места, а если все же сдвинусь, то обливаясь слезами от паники.

Кроме высоты немало неприятностей доставляла мне темнота. Войти в темное помещение я могла только с закрытыми глазами, как бы смешно это не звучало. Закрывая глаза, не видишь, что вокруг темно, а, следовательно, и не боишься, что из темноты появится то, чего следовало бы бояться. Чтобы войти в кухню вечером, я брала за руку младшую сестру, перешагивала через порог и дотягивалась до выключателя. Так продолжалось, пока в шестом классе мне не пришлось учиться со второй смены. Возвращалась я неизменно после захода солнца, особенно зимой. Идти до дома по, как мне казалось, кромешной тьме надо было минут пятнадцать, и я, трясясь от страха, убеждала себя в том, что там все точно такое же, как и днем, просто света нет, ничего страшного. В конце концов, убедила, и вскоре темнота перестала доставлять мне неудобства.

Совсем маленьким ребенком я, как огня, боялась машин. Чуть постарше я их тоже боялась, особенно грузовых. Мне казалось, что именно грузовые машины представляют именно для меня особую опасность. Почему-то водители грузовых машин должны были питать огромное желание меня украсть и увезти в голубую даль вопреки здравому смыслу и моему сопротивлению. От легковых же я ожидала возможности попадания под них. Опять же, воспитывая волю, я при переходе через дорогу дожидалась, когда машина подъедет поближе, и тогда перебегала. Если бы я увидела, что такое проделывает моя дочь…, лучше не представлять.