– Ну дуры! – бесновался Птичик. – Я же здоров! Ничего не болит! А они меня в койку!!!

– Ах, здоров?!

Мать выудила из платяного шкафа свой кожаный, под джинсы, ремень с массивной пряжкой и, намотав его по-матросски на руку, приблизилась к кровати Птичика.

От ужаса он заорал так, что в потолок застучали.

– У меня есть права!!! Каждый ребенок имеет право, чтобы его не били! Так папа говорил! Па-а-апа!!!

Его никто не слушал.

Верка поудобнее уселась в кресло, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть экзекуцию, а мать тем временем стягивала с Птичика трусы. Он сопротивлялся как мог, но мужицкая сила матери взяла верх над его костлявой худобой, и ремень с оттяжкой пропечатался на крохотной заднице.

Птичик онемел от боли. Его тело извивалось, а голос умер, лишь рот открывался по-рыбьи.

Здесь Верка, почуяв неладное, сползла с кресла и подошла ближе.

Рука матери, словно рука кузнеца, сжимающего молот, взметнулась над червячьим телом сына и опустилась. Раздался звук встречи металла с плотью, Птичик застучал ногами по кровати, будто поплыл, и от всего этого шоу Верка закричала, бросаясь на мать:

– Ты его убьешь!!! Идиотка!!! – Она повисла на материнской руке, занесенной для третьего удара. – Не смей!!! А-а-а!!!

В третий раз мать не ударила.

Она ушла к себе в комнату и опять вспомнила Хабиба с его волшебным «ты мой богинь!». Внизу живота загорелось…

Верка плакала, глядя на продолжающего извиваться Птичика.

Она неуклюже, по-детски гладила его, спрашивая: «Больно?»

А он, когда боль отошла, насладившись ее отступлением и блаженством после муки, сел в кровати, поглядел вокруг, затем на сестру – и что было сил врезал ей под глаз.