Чуть позже, когда я уже запустил свой станок, она подошла ко мне.

— Послушайте, ужасно странно: я никогда не видела, как вы смеетесь. А ведь я с вами знакома уже много лет. И за все эти годы, что я вас знаю, вы ни разу не засмеялись. Я взглянул на нее и расхохотался.

— Нет, лучше уж вам не смеяться, — сказала она.

В этот миг я ощутил острое беспокойство; я выглянул в окно, чтобы проверить, на месте ли ветер. Покачивание деревьев успокоило меня.

Когда я обернулся, Лина уже исчезла. Тогда я заговорил с нею:

— Лина, я люблю тебя. Я действительно люблю тебя, Лина, только мне некогда думать об этом, я ведь должен размышлять о стольких вещах сразу, об этом ветре, например, — мне следовало бы сейчас выйти и походить в нем. Но не с тобой, Лина, ты уж не обижайся. Ходить в ветре — это доступно лишь мне одному, потому что есть тигр и пианино, чья музыка убивает птиц, а страх можно прогнать одним ветром, это общеизвестно, я сам давно это знаю.

Станки отзванивали вокруг меня свой монотонный «ангелюс». Я прошел по коридору. Дверь была открыта.

Эта дверь — она всегда бывала открыта, и я ни разу не пытался выйти через нее.

Почему?

Ветер подметал улицы. Эти пустынные улицы выглядели так странно. Я никогда еще не видел их утром рабочего дня.

Позже я сел на каменную скамью и заплакал.

Днем выглянуло солнце. По небу бежали мелкие облачка, погода стояла мягкая, теплая.

Я вошел в бистро, мне хотелось есть. Официант поставил передо мной блюдо с бутербродами.

Я сказал себе:

— Теперь ты должен вернуться на фабрику. Ты обязан туда вернуться, у тебя нет никакого повода прекращать работу. Да, теперь я иду на фабрику.

Я снова начал плакать, а потом заметил, что съел все бутерброды.

Я сел на автобус, чтобы быстрее добраться. Было три часа пополудни. Я мог работать еще два с половиной часа.