Но они, не глядя, отрывают его от себя, отталкивают… Право, следует помнить о приличиях… Неужто нельзя быть поучтивее к своему гостю, к другу?.. Невежливо так обрывать его… Послушай же, что он тебе говорит. Ты его слышишь? Он говорит тебе: Какая великолепная вещь.
Надо отвечать, когда с тобой разговаривают. Да… они правы… оп подчиняется… встает, подымает голову… Да… голос у него тусклый, ватный… Да, вы так думаете? и тотчас, вновь, это сильней его, наклоняется, тянется к теплому, трепетному, подпрыгивающему, к тому, что он любит, как и они, к тому, что, как и они, предпочитает, — к простой грубой жизни, которую можно схватить руками, стиснуть… Ах, милая собачка, иди сюда, моя хорошая… он поглаживает шелковое брюхо, сжимает в пальцах бархатистые обмякшие лапы, теплые, шершавые подушечки, словно высушенные на солнце…
Но безжалостно, несколькими тычками в спину, они призывают его к порядку… Хватит, ну что за манеры? Можно ли быть таким невежливым? Встань же, погляди… Даже мы, видишь, подходим, подаем тебе пример: Да. Она прекрасна. Да. Они качают головой, как положено, с проникновенным видом… они обращаются к нему: Разве она не прекрасна? Ты не согласен? Не находишь, что это и в самом деле великолепная вещь?.. Его взгляд послушно устремляется туда, куда направлены их взгляды, сливается с ними и, несомый тем же потоком, течет, падая на то, что стоит тут, посреди стола: на зверюгу, грубо вытесанную из ноздреватого, грязно-серого материала… Чересчур прямая линия спины… Непропорциональные лапы… Чересчур коротки?..