Неожиданно начальник замолчал и стал внимательно смотреть на меня. На его канцелярском лице сначала отразилась напряженная умственная работа, а затем оно посветлело, будто ему сообщили чрезвычайно радостное известие.

— Слушайте, что мы мозги попусту сушим? У нас же писатель есть! Настоящий московский писатель. Виктор Владимирович, нам вас сам Бог послал! Выручайте!

Все взоры с надеждой обратились на меня, а я с опустившимся сердцем понял, что все мои планы жизненного устройства пошли прахом. Еще не пошли, но сейчас пойдут. Потому что я никогда в жизни не сочинял юбилейных адресов и понятия не имел, как можно выскочить из заколдованного круга штампованных словосочетаний. Поздравляем и желаем. Желая, поздравляем. Поздравляя, желаем. Ну кому же я нужен, если не могу справиться с таким пустяшным делом?

А самой горькой была мысль о том, что не видать мне больше овчинного тулупа, с которым я уже успел духовно сродниться.

— Этот Николай Поликарпович, он кто — геолог? — спросил я только для того, чтобы потянуть время.

— Да какой он геолог! — пренебрежительно отозвался Шубин. — Из партийных деятелей.

— В Норильске бывал?

— Пару раз прилетал.

— В тундру ездил?

— Возили. На ближнюю точку. Там у нас все для поддачи.

— Понравилось ему? — продолжал я.

— Еще бы нет. Олешка купили, осетра добыли. Набрался, до ночи песни пел. Еле увезли.

— Какие песни?

— Да какие? — вмешался главный геолог. — «Подмосковные вечера». У других слов не знал.

— Еще одну знал, — подсказал Хэм. — «Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветру и солнцу брат». Но не до конца.