На шестом этаже. Все честь честью – лифт, мрамор, охрана внизу. Меня у дверей уже встречают – это охранник, значит, позвонил. Встречает парень – блондин, малорослый, но крепкий, это даже сквозь пиджак видно. “Пожалуйста, – говорит, – мы вас ждем, присаживайтесь. Кофе? Чай? Мандарины? Лена, займись гостем! Может быть, бутерброды или суп? Располагайтесь! Максимильян Геннадьевич просит извинения, буквально десять минут, они сейчас в лаборатории, внизу”. Лена притащила кофе и тарелку с фруктами, а блондин втиснулся за стол в углу и со страшным вниманием уперся в компьютер. Я сел, огляделся. Так все нормально, но ничего особенного. Только над столом, за которым уселась Лена, большой фирменный их календарь – сфотографирована чья-то разинутая пасть, и из нижней челюсти вылетают звездочки, образуя в правом углу название “LW-16”.

Я выпил кофе и говорю: “У вас как, курить можно?”. Блондин прямо подскочил в своем углу: “Ой, извините, с этим у нас строго, мы ведь совместная фирма, а у них, в Цинциннати, вообще никто не курит, весь город. Уже два года. Это ведь очень вредно для здоровья. Сильно сокращает жизнь. Может быть, рюмку коньяку или виски? Лена, займись!”. Я говорю: “Да нет, не надо… Может быть, потом… А вот интересно, коньяк меньше сокращает жизнь?”. Блондин говорит: “Коньяк даже больше сокращает, но он воздействует только на потребителя, а сигарета – на всех окружающих. С алкоголем решает индивидуальный выбор”. Я глянул на часы – десять минут прошло. Блондин заметил и говорит: “Ну, буквально еще две-три минуты, они сейчас поднимутся”. А я на это сказал: “Ладно, подождем… Так, может, тогда по коньячку с вами, сократим чуток жизнь, а то чего так…” “Леночка! – крикнул блондин. – Быстренько! И бутерброды, семга, осетрина, да? Только я, извините, при исполнении. И потом я вообще не употребляю. И никогда не пил. Даже когда в ВДВ служил. У нас семья – староверы. Кстати, дед мой сто шестнадцать лет прожил. Девять человек детей”.

Леночка принесла. Мне уже и пить-то не хотелось, но раз затеял, так чего ж тут?! Я спрашиваю: “Значит, вообще… никогда? Страшное дело! А вам сколько лет?”. Он говорит: “Тридцать девять”. Я ахнул: “Да-а, – говорю, – я думал двадцать пять, не больше. Ну, тут ничего не скажешь, только, как говорится, за здоровье!”.