Запах извёстки сушил горло. Рэмка угрюмо разглядывал крашеные двери, почтовые ящики, таблички над электрическими звонками и странную надпись на листке картона: "Толстопятовой стучать". Кто-то добавил под ней другую: "Только не громко!" Потом Рэмка сообразил, что Толстопятова - это Катина мама. Почему к ней нельзя стучать громко и вообще зачем стучать, когда можно звонить? И чего это люди так любят надписи? Стену испортили. Рэмка опустил голову. Ему очень хотелось уйти.

Вдруг Валерка толкнул его локтем.

- Идёт!

Катя шла по двору и что-то про себя напевала. Она вообще напевала часто. Платье на ней голубое, с вышивкой по подолу. В косах два больших банта.

"Красивая, - тоскливо подумал Рэмка. - Вот ведь какая, специально бантов понацепляла".

Валерка соскочил с подоконника, расправил рубашку, пригладил волосы, потом снова сел, покусал ноготь.

- Что делать, Рэмка?.. Может, удерём, а?

Рэмка ещё раз сплюнул на чистый кафель.

- Была бы моя воля, я бы ей влепил парочку шалабанов, - пусть с нашего двора убирается. А то ходит тут с бантами...

Валерка опять соскочил на пол.

- Рэмка, а что я ей скажу?

- Девчонки испугался! Да я ей хоть что скажу. Хочешь?

- Я сам, ты всё испортишь.

Первым перед Катей предстал Рэмка. Он оглядел её исподлобья, сказал:

- Стой! - и поддал ногой кусок кирпичины, забил его в лунку под водосточной трубой.

Валерка вышел из-за его спины. От волнения он закатал рукава.

Катя попятилась.

Рэмка по привычке ухватил её за косу.

- Стой, тебе сказано.

Валерка начал разговор:

- Катька... - Он хрюкнул от волнения, побагровел. - Катька...

Девочка подняла на него синие испуганные глаза, всхлипнула:

- Я же вам ничего плохого... - и бросилась наутёк, оставив в Рэмкином кулаке белый шёлковый бант.