Но никак не голод в буквальном смысле, когда детям надо было элементарно дать хлеба и масла. Так из-за этих прихотей своих деток она идет за нелюбимого? Чтобы через пять лет эти детки плюнув ей в рожу и в душу смылись куда-нибудь? – для Сухинина все было яснее ясного, он был уверен, такая женщина идет за нелюбимого ради себя. Чтобы себя побаловать, а деток только заодно. А там – как карта ляжет – нелюбимый и подохнуть может, как тот ишак или падишах у Ходжи-Насреддина".

– Сухинин, Сухинин кончай дремать, – Митрохин звенел ножом о хрусталь.

– Это вас, ваша очередь говорить, – локоть полковника оказался очень острым.

Сухинин встал.

– Я тут слышал, тут говорили, что Игорь для своей школы, которую когда-то кончал, купил зверинец, потому что очень любил уроки биологии. Я с Игорем в школе не учился, мы с Игорем познакомились на картошке, когда поступили в горный институт…

Договорил какую-то глупость, от которой самому тошно стало.

– Вы хорошо сказали, видно вы были настоящим другом Игорю, – совсем по-свойски просунув свою жилистую руку под мышку Сухинину, сказал полковник, – давайте выпьем, земля ему пухом.

Сухинин перехватил мимолетный взгляд Вероники. Сколько этих ее взглядов он ловил – не переловил!

"Ну? Ну и что?" – снова усмехнулся он своим мыслям, – "Не надоело еще в гляделки играть? Детский сад, да и только!" А Митрохин вот не отходит теперь от Вероники, так и приклеился, так и пристал.

Видно прав был уехавший теперь в Америку Андрюха Бакланов, что Сухинин всегда будет ревновать Веронику ко всем, кто разговаривает с нею, кто стоит рядом, кто едет с ней в автомобиле, кто летит с ней в самолете… Прав. На все сто прав.

– Ну что? Объяснился с нею? – с лёгкой усмешкой спросил Митрохин, усаживая его в вызванную из гаража машину, – Ну ничего, у тебя еще две попытки будут, на девять и на сорок дней, – хохотнул Митрохин, захлопывая дверцу.

– Девять дней!