— Под барса что ль?

— Чето-чего?

— Под барса, говорю?

— Не, не под него. Красивая.

— Под барса тоже красиво.

— У меня красивше.

— А видал унитазы чешские?..

— У меня на книжке тысяч семь. Или восемь…

— А как, у вас там, стреляют? — спросил, наконец, пьяно капитан.

— Евреи, суки, стреляют. А так просто не, — также пьяно отвечал сотрудник Алексеев. — У нас это… борьба идеологий. Мы оба с тобой охраняем стр-рану!

— Ты тоже на катере?

— Не, я это… я сухопутный.

— А я подумал — на катере.

— Сухопутный! Понял, что его значит, — подмигнул Алексеев.

— Я понял — ты качки боишься.

— Врешь — не боюсь.

— Правильно, не боись. Сначала бензина понюхай, проблюешься — потом привыкнешь.

— Не буду блевать.

— Тогда за дружбу выпьем?

— За дружбу наливай… — Ты того, много не говори, — шепнул сотрудник, когда выпили.

— Почему? — удивился капитан.

— Я по-дружески. Ты ж сам говоришь — за дружбу. Тс-с-с!

— Ладно. Выпьем.

— Все!

— Почему это так — все?

— Не положено.

— Ну, со мной, а? За меня, а? Эа Сашку?

…На причал капитан вывел Алексеева, придерживая за талию. На рейде покачивались корабли — их огоньки плясали в зыбкой воде. Настала ночь. Вокруг стало темно. Все было большим — и море, и темнота, и корабль у причала, на котором сотрудник Алексеев уплывал далеко-далеко.

— Са-аня, прощай, друг!

— Прощай, Алеша. Эге-гей!

А где-то над головой роились спутники в холодном космическом пространстве, и мерцали звезды, и мигали, и качались, и падали. Большой корабль отваливал от Одесского причала.

— Леша-а.

— Прощай.

— Передавай привет там нашим, слышишь?

Корабельные огни уплывали во мглу; капитан все стоял, все смотрел в черную даль, и был горд, и счастлив, что с настоящими людьми, плечом к плечу, защищает он эту огромную, лежащую сейчас во тьме, землю.