Странно, мне только вчера старушка сама заявила, что к финишу они с антикваром придут вместе. Пережила она его всего на один день, даже не зная о его смерти. Но она и не должна была знать. Это за нее знало сердце. Вот оно и остановилось.

– Так жаль Викентьевну, – Сенечка шмыгнул носом. – Она меня любила. Я сам это чувствовал. За меня никто в жизни так не переживал, как она. Никто, представляете. А она, как бежит через дорогу, как видит меня – и давай размахивать руками и со всей силы бить машины сумкой по капоту, или багажнику, или лобовому стеклу. Помните, у нее еще такая цветастая сумка была, в розочки, что ли, или…

– Не нужно, Сеня. Мне тоже тяжело, – не поворачиваясь, я крепко пожал его ладонь.

– Я все понимаю. Но ничего уже не пропишешь. Меня ждет дорога. Куда они все прутся? Неужели трудно хоть иногда пешком пройтись. Я вот этого не понимаю! Я даже себе клятву дал, что никогда не куплю машину! Ни в жизнь!

– Не клянись, Сеня. Жизнь идет, а клятва остается. Зачем быть повязанным?

– Ну, вот вы, к примеру, дорогой. Вы…Вы вообще редко выходите. А если и выходите – только пешком. Так и живете пешком. Разве это плохо?

Я пожал плечами. Я еще не знал, плохо это или хорошо.

– И в магазин не ходите, редко гуляете, и то только, когда стемнеет. Да уж, у каждого свой ритм, у каждого. Тут ничего не попишешь. Я так медленно не люблю. Мне бежать надо. Но только не машины. Это уже полный идиотизм.

– Странно это слышать от госавтоинспекции.

– Госавтоинспекция – звучит слишком солидно. А я всего лишь регулировщик. Мне стоять нужно. И смотреть в оба на этих монстров, эх, знали бы вы, как я их ненавижу! Ну, просто не переношу! И Викентьевна их ненавидела. Даже мне электронную игру подарила, где всех их на дороге можно отстреливать за нарушение правил. Получается 80 процентов отстреленных, представляете! Что бы было в жизни! Представляете, 80 % преступников! И все среди нас! И каждый убить нас может! Нас 20, а их 80! Какова гарантия жизни!