И если он изредка расставался с ними, то расставался по баснословной цене. И снижать ее не собирался. И не торговался ни с кем. Он продавал свою родину, семью, свою биографию очень дорого. За такую цену, когда уже отказать было невозможно. И он эту цену знал. И по продаже частицы себя, словно в искупление, тут же приобретал другие антикварные вещи. Умело приобретал, недорого. Чтобы ужившись, сроднившись с ними, искренне полюбив их, позднее им поднять цену. Можно было про него сказать проще – спекулянт. А можно – романтик. Это – как и кто понимает. Ведь все имеет цену. Даже то, что бесценно. И то, что ничего не стоит вообще. Я мало знал старика. Всего несколько часов. И все же… К тому же, по его подробным дневникам, где он скурпулезно и выразительно описывал каждую вещь, словно рисовал с натуры, я понял – он являлся и спекулянтом, и романтиком в одном лице. Он был равнодушен, порой жесток к людям, как прирожденный ростовщик. Которого убить не жалко. Подобных ему не раз безжалостно убивали классики в своих романах. В то же время, он был искренне неравнодушен к вещам, нежен к ним и сентиментален. Как возвышенная натура, сподвигнутая ими на философию и поэзию. И классики, убив подобных ему, потом часто оплакивали их в своих романах. Я не был классиком и не писал романы. Я просто убил старика по-настоящему. Как спекулянта. И потом не раз плакал о нем. Как об одиноком и по-своему трогательном человеке.

Тася же, в отличие от меня и старика, не имела дурной привычки вдаваться в глубинную суть вещей. Вещи для нее были всего лишь вещами. Ни больше и не меньше. И вряд ли она находила отличие между музыкальной шкатулкой, которую можно купить за сотню в китайских сувенирах. И шкатулкой деспотши Салтычихи, убившей ею своего ямщика.

Тася недоуменно вертела шкатулку в руках и старательно морщила узкий лобик. Помню, это был день, когда мы провернули первую сделку.

– Да, да, Тасенька, это именно та шкатулка, представляешь, невероятно! – я возбужденно ходил взад-вперед по комнате, размахивая руками.