Он улыбнулся:

– Весна скоро.

Редакция находилась в самом центре. Во дворах Никольской улицы. Один двор переходил в другой. Я шла из арки в арку. И точно – пахло весной. Впервые за этот март. В верхних окнах отражалось солнце.

Голуби ворковали. Мальчишка стоял на припеке зажмурившись, стянув шапку и распахнув старенькое пальтецо, из которого вырос за эту зиму.

В редакции было темно, сыро. Гулко отдавались шаги. Отсюда зима не уходила. В кабинете, где сидел Иванов Н. М., бумаги на подоконнике единственного окна загородили свет. Бумаги были на всех трех столах.

В шкафу не закрывались из-за бумаг дверцы. На верху шкафа стоял большой пузатый самовар, пыльный и страшный.

Иванов поднял голову, поправил очки, докрасна натершие переносицу.

Я протянула ему письмо.

– Да, – сказал Иванов, – я помню ваш рассказ. Это о многом говорит.

Он посмотрел на меня из-под очков.

– Значит, он недурен, ваш рассказ. Но есть крупные недостатки.

В основном идеологические.

Искал он рукопись долго. Сначала в шкафу. Потом на столах. Потом на подоконнике. И снова в шкафу. Он так энергично перетряхивал бумаги, что самовар наверху угрожающе качался. Наконец Иванов встал и отряхнул пыль с колен. В руке у него была толстая коленкоровая тетрадь.

– Прошу.

Я открыла тетрадь. Она была исписана крупным, твердым почерком. Без помарок.

– Вам по почте она пришла или кто-то принес? – спросила я.

– Не помню, – удивился Иванов. – А вы сами не помните разве?

– Это без моего ведома отправили.

– У нас есть журнал регистрации, могу посмотреть.

– Если нетрудно.

– Бывает, бывает, – говорил он, листая журнал. – Бывает… А! Вот он.

Попался, голубчик. Ваш рассказ. Пришел по почте.

– Можно взглянуть?

Отправлена рукопись была 23 ноября, то есть в тот же день, когда гардеробщик составил свое завещание. Отправлена от моего имени. И обратным адресом указан мой дачный адрес, но в скобках дан адрес и общежитский. Все предусмотрел Серафим Иванович.