Зажимает холодными пальцами себе рот, чтобы не разбудить все это спящее собрание; хохот душит ее.

– А-а, – бредит из спальни Иоан Аркадьевич.

Смех душит, разрывает Арахну, она, трясясь, сползает вниз по косяку.

И засыпает, голая, на полусмехе.

Арахна открыла глаза и улыбнулась. Себе. Больше улыбаться было некому – над ней нависло предгрозовое лицо Фариды.

Подумав и потянувшись, Арахна выдала улыбку-аванс и Фариде. Та стала еще чернее.

– Улыбаешься, сестра. А подсчитаем. Во-первых, довела Иоана

Аркадьевича, он встал сегодня разбитый, вместо счастливого. Чай не мог пить. Во-вторых. О других тож, между проч, думать надо! Когда на тебя усьму тратили – что сказали? Другим тоже постель для здоровья над. А ты как вавилонская блудница, которая на разн дорогах свои ноги раздвигала. Другие – не люди? А в-четвертых…

Арахна, приподнявшись, быстро обняла Фариду и поцеловала ее гневные губы, из которых вот-вот должно было выкатиться и в-пятых, и в-шестых.

Фарида онемела.

Арахна оплела бывшую миссионершу своими тонкими руками, прижалась

(она все еще была не одета – это Фарида собиралась ей поставить на вид “в-восьмых”), вдавливаясь в ее плоское тело, и всучила еще несколько хулиганских поцелуев.

– М-мне хорошо, Фаридочка! Солнце-т-т-то какое, с-солнце. К-кофе хочу.

Вся Зала, включая Первую Жену, вынырнувшую из квадратного телеомута, опешив, наблюдала за этой сценой.

Лавируя между подушками и матрасами и – что для лавирования было совсем не нужно – качая бедрами в черном с розами платке, Арахна прошла через Залу на кухню.

– Сестра, нет там у нас кофе, нет! – закричала ей вслед Марта