— Никак нет, товарищ майор. Вру. Есть. А что, ежели кто хворый там, или уехал?

— Чтоб никаких хворых или уехавших. Хворые пусть учат дома, уехавшие будут учить по месту пребывания. А кто у нас уехал?

Черепицын пожал плечами:

— Да никто, вроде, я так спросил, на всякий случай.

— Ну, никто, и слава богу. Всё. Выполнять приказ.

И майор намеренно твердым шагом направился к двери, но на полпути обернулся и, слегка понизив голос, добавил:

— Кроме Пахомова об указе пока никому не говорить. До собрания. Это приказ.

— Слушаюсь, — так же понизив голос, ответил Черепицын. — А Поребрикову можно?

— Кому? А-а, узнику твоему. Ему можно. И майор вышел из кабинета.

Надо было начинать действовать. Сержант подтянул телефон, полистал служебную записную книжку и набрал Пахомова.

Библиотекарь, слава богу, оказался дома.

После звонка Пахомову Черепицын посидел какое-то время, держа телефонную трубку в правой руке и прикидывая дальнейший план действий. Затем положил трубку и пододвинул список писателей и их произведений поближе.

Большинство авторов было ему незнакомо. Большинство произведений не вызывали в душе положительно никакого отклика. «Черт-те что, — подумал Черепи-цын. — А ведь и вправду учить придется и как в школе у доски отвечать». Именно этот факт волновал сержанта больше всего. Еще в школе, в классе пятом, читая вслух басню Крылова про волка и ягненка, он допустил глупейшую оговорку, прочитав вместо «как смеешь ты, наглец, нечистым рылом здесь чистое мутить питье мое» — «как смеешь ты своим нечистым рылом здесь чистое мутье питить мое». Оговорка была нелепой и бессодержательной, но весь класс так и рухнул от смеха. С тех пор Черепицыну время от времени снилось, что он снова стоит у доски. И что ему снова надо читать эту проклятую басню. И твердо зная, как правильно надо произнести строчку про питье, он каждый раз, приближаясь к ней, путался и в итоге читал неправильно.