— Бог, бог! — проворчал Гордон, потирая свои сильные руки. — Нет бога, кроме этой бескрайней пустыни, Хамид. И ее свобода — единственный пророк наш.

— Аллах велик, — отозвался Хамид, все еще полный очарованием ночи. — Христианин волен сомневаться в своем боге; араб может сомневаться только в себе.

— Я, как язычник… — Гордон запнулся. Перед Хамидом-арабом он чувствовал себя маленьким и незначительным, но с Хамидом-человеком мог говорить, как равный с равным, при всем своем уважении к его высокому сану, к его авторитету и к его настроениям, — я, как язычник, одинаково сомневаюсь и в боге и в человеке. Тебе, как эмиру, это тоже не помешало бы.

Молодой человек распахнул свой бурнус и снова принялся беспокойно шагать взад и вперед. — Нет, нет. Я сомневаюсь только в себе. Если б я усомнился в боге, это было бы началом моей гибели.

— Тогда долой все сомнения! — вскричал Гордон. — Я ведь люблю тебя, Хамид, — сказал он без перехода. Так обычно начинают, когда хотят кого-либо в чем-то переубедить, но у Гордона эта фраза прозвучала как искреннее, хотя и полушутливое признание. — Верь мне, — добавил он с той же проникновенностью. — Тревожиться не о чем. Ты можешь быть уверен в успехе.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, Гордон, тем более когда речь идет о деле, которое должно завершить наше восстание. — В словах Хамида была та самая уверенность, против которой он сейчас возражал. Но он меньше всего думал о себе, меньше всего заботился о своих внутренних сомнениях или противоречиях. — Четыре года мы с успехом ведем борьбу, хотя этот успех нам дался недешево, и почти вся пустыня уже свободна. Но от этого последнего дела зависит судьба восстания, и, чтобы не потерпеть неудачи, я должен решать с осторожностью.

— Так решай же наконец, Хамид. К черту судьбу, к черту случай, к черту эти дурацкие колебания, которые нас задерживают! — Гордон с силой сжал руки, раздраженный необходимостью взвешивать все за и против, потом продолжал уже совсем другим, деловито настойчивым тоном: — В конце концов, это лишь вопрос географии.