Коренев отправился в директорский кабинет. Разумеется, это были не все его деньги. Он работал еще в трех местах и получал в общей сложности ежемесячно около трехсот долларов, то есть около девяти тысяч рублей. Западные коллеги охали, но воспринимали нищенскую оплату профессоров как еще одну деталь русской экзотики. В этом институте он лишь числился, поскольку книг он выпустил к своим пятидесяти уже больше десятка, за рубеж его в свое время приглашали, чаще всего в Германию, то есть имя было, поэтому его работами было престижно отчитываться в конце каждого года. Приходил он в институт за зарплатой, на ученый совет да иногда на заседания сектора, когда заседание совпадало с днем зарплаты. Его вполне устраивало такое положение. В Европу он уже не ездил, там был свой кризис. И потихоньку он занял мелкую нишу, в которой его никто не тревожил.

Обычно “маленькие люди” становились такими по воле злодейки-судьбы, но Константин рвался в это звание как самое желанное. Он вспомнил, как маленький сын в середине семидесятых сказал родителям: “Давайте повесим на стенку портрет Брежнева”. – “Зачем?” – “Чтоб у нас дома хоть что-нибудь было советское”. Кухонные разговоры были самые фрондерские, но за кухонные разговоры уже не сажали. И все равно для ребенка, учившегося в начальной школе, слишком велик был контраст между тем, что твердили в школе, и домашним настроем. Страшновато было. Впрочем, и самому Косте бывало страшновато. Когда наутро после пьянки вспоминал он свою развязную болтовню, то спина покрывалась холодным потом: совсем не всех он знал из вчерашних собеседников и мог подозревать в незнакомцах стукачей. Но время проходило, его не трогали органы, и он успокаивался.

Директор встал из-за стола, вышел навстречу, пожал руку, потом вернулся на директорское место. За столом еще сидел, согнувшись, и без того невысокий, толстоватый старый профессор Роман Борисович