– А потом, уже усевшись в углу, я вдруг сообразила, что вы – Тед Уоллис.

– Он самый.

– Вы меня, возможно, не помните, но…

– О черт, мы ведь с вами ничем таким не занимались, верно?

Она улыбнулась:

– Определенно, нет. Я – Джейн Суонн. Произнесено это было таким тоном, словно само ее имя никак не позволило бы мне приударить за ней.

– Джейн Суонн. И что же, мы с вами знакомы?

– Вспомните маленькую купель в Суффолке, двадцать шесть лет назад. Младенец и многообещающий поэт. Младенец кричал во все горло, а многообещающий поэт приносил обеты отвратиться от всего суетного, плотского и греховного. Обеты, которым младенец и тот не поверил.

– Ну-у! Чтоб я переспал с лучшим моим сапогом! Джейн Баррелл!

– Вот именно. Хотя теперь я Суонн.

– Я, надо думать, задолжал тебе уйму серебряных колец для салфеток. И нравственные наставления, которых хватило бы на целую библиотеку.

Она пожала плечами, словно желая сказать, что не считает меня человеком, чей вкус по части серебряных колец или нравственных наставлений совпадает с ее. Теперь, приглядевшись к ней, я обнаружил в чертах Джейн нечто, напоминающее ее кошмарных родителей.

– Да я и не располагал особыми возможностями узнать тебя как следует. Твоя мамаша вышвырнула меня из дому меньше чем через полчаса после крещения, и с тех пор ни ее, ни Патрика я практически не видел.

– А я всегда очень гордилась вами. Издали.

– Гордилась?

– Мы проходили в школе два ваших стихотворения. И никто не верил, что вы – мой крестный отец.

– Черт подери, тебе следовало написать мне. Я бы приехал и потрепался перед шестым классом.

Истинная правда. Ничто не способно внушить мужчине такого чувства собственной желанности, как полураскрытые губы с обожанием взирающих на него старшеклассниц. Зачем же еще хоть кто-нибудь полез бы в поэты?