Гирманча города никогда не видел, но был однажды с отцом на пассажирском пароходе и смотрел там кинокартину, в которой показывали большие дома и много людей.

— Корот, кино, друг, — сказал он с удовольствием и повторил: — Корот, кино, друг…

— Во-во, кино! Это, брат, в городе каждый день хоть три сеанса подряд смотри. Ты парень смышлёный, не пропадёшь, Сразу понял, что к чему. Давай, дитёнок, собирай свои пожитки — и ту-ту-у-у-у, поедем!

— Ту-ту-у-у-у! — радостно повторил Гирманча и, показав пальцем на кокарду, украшавшую фуражку седоусого добряка, спросил: — Капитан?

— Капитан, капитан, — оживился тот. — Вот ведь глазастый какой, узрел, догадался. Тебя-то как кличут, а? — Капитан постучал пальцем по груди мальчика. — Как зовут?

— Я Гирманча, друг; ты — капитан, друг; парокот — друг, ту-ту-ту. Корот — друг.

— Ах ты, парень, парень! — растроганно заговорил капитан. — Сиротой остался, а горя ещё не знаешь, рад, что в город поедешь. Мал ещё. Но ничего, Гирманча, — добавил он, — не дадим тебя в обиду, не дадим!..

Город ошеломил Гирманчу. На рейде у пристаней гудели, свистели и отпыхивались пароходы и пароходики. Низко, так, что отчётливо видны были на крыльях звёзды, проносились с оглушающим рёвом гидросамолёты. По улицам одна за другой гнались автомашины и тоже гудели; мчались долговязые лесовозы, спешили куда-то люди, одетые в разные одежды.

Гирманча крепко держался за руку капитана и всё жался к нему, а тот ободрял мальчика:

— Не робей, Гирманча! Это сначала в диковинку, а потом привыкнешь. К городу легко привыкнуть, вот к чужим людям — это потруднее. Как твои дела по этой части пойдут, не знаю. Да-да… Ребятишки — народ задиристый, могут, конечно, и пообидеть. Главное — не поддаваться и, ежели что, сдачи давать. Это верно. Понял?