— «Зато в молодости много пил, — отмахнулась от защитника отцова, мама. — На Мелькомбинате все грузчики пили».

На производстве шибко не напьешься, в обнимку-то с мешками всю смену. После работы мужики на станции еще успевали колымить. Дома хозяйство: комбикорм, лузга — машинами отец добывал. Лишнюю копейку взять негде: кабанчика к ноябрьским заколют — осмолят, часть мяса продадут, мне и сестре обновки к школе.

Все это я вспоминал, в прохладе дачи за столом с отцом. Дверь веранды открыта, виден дворик под высокой сиренью. В углу собачья будка, двор застелен плахами, штакетник защищает цветник. Жаркий день. Дворняга прячется в своем логове, усунув морду между лап, наблюдает за своей чашкой. Мертвяком лежит в будке: воробей поскокивает вокруг собачьей плошки, крохи выклевывает с ободка.

Дачный забор вровень человеческого роста. Соседский кот неслышно спрыгивает с крыши на верстак, скрадывает воробья. Дворняга видит кота, напрягается. Мне хорошо виден летний дворик, залитый июльским солнцем: зелень сирени, морда собаки в будке и беззаботный воробей. Кот прилег, готовый к прыжку. Но не успевает. Дворняга вырывается из будки на кота. Кот перемахивает через верстак на забор, оттуда на крышу дачи. Псина уходит ворчливо в будку. Воробей возвращается к собачьей миске.

— Вишь ты, — говорит отец. Он тоже видел всю эту сцену. — Барсик не дает воробья коту поймать.

Он уже «освежился» из чекушки. Смотрит на остатки застолья.

— Убери, а то мать хай поднимет. Вечерком …

Отец уже изрядно лысый, но короткая шерстка от висков и под затылком еще черна, как в молодости. И сам он был молодым красивым чернявым парубком. Бабушка моя Христина, в девичестве Пушкина, чернявая казачка- красавица. Каждое лето, после школы, я отправлялся в Егоровку — в деревню отца за Абаном. Бабушку Христину любил отроком, как и отца. Если не слухаю ее, пригрозит: «Батьке зараз пожалюсь». Всматриваясь в отца, всегда вспоминалась бабушка.