— Дача на моих руках. Оставлю деда с детьми, а сама поливать дачу еду. Он, леший, младшую Анну на руки да к дружкам своим. Приеду, спрашиваю старшенькую: где дед с Анютой?

— А вон он идет, с Анной на шее, — покажет ручкой Шура. — У меня и сердце останавливается: сам — никакой! Анютка на шее сидит, ножки свесив, обовьет ему шею ручками. Бегу, приму с его спины Анну, а он, почувствовав, что внучка уже не с ним, и пойдет, и пойдет ногами вить веревки до лавки. Упадёт, было, без соседей его уже после в квартиру не поднять. Но пока с Анькой на руках, или Шура была маленькой, стоит крепко на ногах. Не-ет, за детей я никогда не боялась, когда оставляла с отцом.

Рассказывала мама подобные истории каждый год и при отце в застолье. Дети счастливо, за деда радуясь, смеялись. Отец улыбался так широко, как рисуют дети улыбку у солнышка. Поразительно эта улыбка напоминала улыбку солнышка на детских рисунках моих детей: от уха до уха.

Отец казачьей породы по линии матери, Пушкиной Христины Антоновны. На фотографиях в молодых годах с чернющими усами. Всю жизнь такие же усы — чернющие, носил в молодые годы и я. Подозрительно спрашивал народ, не крашу ли их я? Такие яро черные и блестящие, как уголь-антрацит. Невольно я подражал отцу. А подражать было за что.

Мама всегда воевала с отцом за выпивки. Но без ненависти, с какой-то особенной гордостью всегда рассказывала о том, чего я не мог знать и видеть, когда меня еще не было на свете, и когда жил на Севере. Судьба меня вела по кругам адовым труда и познания, порой, так лукаво близко с отцовским пройденным путём и его замечательным опытом, что я диву давался: откуда во мне это?