— Тихо! — И наступила могильная тишина. Случись это летом, муху слышно стало бы. Здесь же вслед его голосу запели хрустальные брюлики на люстре под высоким потолком: такой грозно-мягкий баритон.

— Вот, Сан Саныч, пришёл русский писатель. У него есть то, чего мы с тобой не купим на всё наше золото — душа! Придумай ему должность, положи оклад и пусть он дальше занимается своим делом. Пустяками человека не беспокоить.

Сказал он это своему заместителю так ровно и просто, как давно решенный вопрос. Мне уступили край стола и стул. Заместитель подал через стол чистый лист бумаги.

— Распишись, но число не ставь, — попросил он. — Текст, напишем сами…

Народ схлынул быстро. Остались мы в кабинете с глазу на глаз. Клейменов поднялся из-за стола и протиснулся между столом и стеной к карте СССР.

— Валера, скоро русские начнут отсюда разбегаться. Тяжелые времена всех нас ждут. Вот карта страны. Ткни пальцем в любой город, и я куплю тебе там квартиру. Проплачу из своего, председательского фонда артели.

Я помолчал, пораженный таким предложением.

— За какие такие красивые глаза вы мне помогаете?

Мне, конечно, было многое известно о людях из среды старателей. Клейменов завидно, по отзывам людей, на порядок выше стоял своих коллег-председателей. Золотодобывающая артель — такая мельница, что любого сотрет в порошок, если станешь там показывать свой норов. И уж точно, работа там не для поэтов. Ты там «никто», и звать тебя там «никак». У Клейменова работать было безопасно людям в том смысле, что он сам любил неординарных людей, любил их выслушать и не обижал. А боялись его до обмороков и трепета. Гигант внешне, он и в делах и поступках никогда не проявлял мелочности, не жил злопамятным и сволочным. «Каждому — свое», вершил он справедливо.