«Ну вот, старик, ты и приехал, вот и молоток! – кричал он. – Сейчас я тебе все наше покажу, живое! Обалдеешь, если не зачерствел душой в своем Израиле!» Обнимая и подталкивая пузом, он загонял меня в свой кабинет.

«Может, ты сначала этих господ примешь?» – спросил я, показывая на просителей, которые встали при появлении президента.

Он отмахнулся:

«Никаких господ тут нет, это наш актив».

Черт побери, куда я попал, чем тут занимается сомнительный Володька, с которым я якобы играл в канасту, вот этот разлапистый старпер, что проходит вперед, сильно вертя ягодицами, открывая путь в свой огромный кабинет с экранами и кассетниками, со столом александровской эпохи, да вдобавок еще с гарнитуром итальянской кожаной мебели на много тыщ, среди которой озадачивают ящики под дегтярной надписью «лопаты», а?

«Тебе деньги нужны?» – спросил он.

«Нет», – сказал я.

«Хочешь, договор с тобой подпишу?»

«На что?»

«На что хочешь, ну, на инсталляцию?»

«Какую еще инсталляцию?»

«Выпить хочешь? Вермуту? Коньяку? Шампанского? Давай как когда-то, помнишь, ну, в ГДР-то, набросались у Михеля, а потом на лошадях-то, помнишь, поскакали, попадали, а?»

Он захохотал, весь затрясся, видимо, с живостью вспоминая какой-то совершенно неведомый мне эпизод, в какой-то там ГДР, что ли.

«А помнишь, Володька, как в канасту играли в Румпелынтильциене? – осторожно спросил я. – Помнишь, как ветер там выл, как джаз слушали, ну Хораса-то Силвера, или как его там?»

Он диковато на меня глянул, будто вдруг не узнал. Тут в кабинет с поспешностью, словно опаздывают на самолет, вкатили секретарша и члены актива два колесных столика с напитками и закусками. При окружающей роскоши странно было видеть несвежие кусочки булки с твердыми, как сургучные печати, нашлепками икры.