У них имелся даже пузырек с тушью. Вадик связал нитью три иглы. Примерно в одном миллиметре от игольных кончиков он намотал ограничительное кольцо, макнул в тушь и начал колоть.
Акиха весь напрягся, вздрогнул было, но терпеливо замолк.
— Сиди и не дергайся! — приказал Буня. — Ты как сюда попал?
— Да у нас там тюрьма-то больно маленькая. Ина баня просторнее…
— Я не об этом… За что?
— На Троицу драка спихнула, — говорил Акиха, стоически перемогая боль от уколов. — С робетешек-соплюнов все и зачалось-то, один пристал за этого, тот за другого.
— Ну и ты за кого? — допытывался Буня, прерывая пение. Вор подмигнул Прозорову.
— Я-то? — с готовностью отозвался Акиха. — А я уж и не помню с кем, там сшибка пошла…
— Так-с. Сшибка, значит? — Буня опять подмигнул, но Прозоров задремал. В светлое время клопы меньше свирепствовали.
Кажется, Владимир Сергеевич спал, но спал так, что слышал, что творится в камере. Слышал он одно, а видел совсем иное, причем с еще большей четкостью. Отрадный многоцветный образ теплой лесной поляны раскрылся вдруг так широко, так объемно, так осязаемо, что сердце во сне сладко замерло. Зеленая первая березовая листва, зеленый щавель в траве, зной, а на луговой тропке в сенокосной рубашке стоит шибановская девица Тоня, стоит и все трогает на затылке косу, словно после речного купания. Волнение и радость охватили Прозорова, он очнулся, сопротивляясь реальности…
— Все! — сказал Вадик. — Хватит на первый раз. Надевай рубаху, гуляй.
Он откинул голову, полюбовался своей работой и громко запел: