Они летели из Англии в Миннеаполис, чтобы посмотреть на загаженный сортир. До Энни это пикантное обстоятельство дошло, лишь когда она оказалась в стенах заведения, измаранных чуть ли не до потолка каракулями и карикатурами, частично посвященными почетной позиции именно этого приемника человеческих испражнений в истории музыкальной культуры. Сырой промозглостью, пронзительной вонючестью и общим санитарным состоянием туалет не слишком выделялся на фоне остальных подобного рода заведений великой страны. Американцы — мастера самовосхваления, но здесь умение создавать памятники из ничего им явно изменило.

— Камеру не забыла, Энни? — вдруг встрепенулся Дункан.

— Не забыла. Она тебе именно тут понадобится?

— Ну ты же знаешь…

— Что?

— Здесь, в этом… помещении…

— Ладно… Как эти хреновины называются?

— Эти? Писсуары.

— Ты в них нырять собираешься, что ли?

— Может, мне изобразить, что я мочусь?

— Как угодно.

И вот Дункан замер перед центральным из трех сантехприборов в позе достойной и убедительной, прикрыв соответствующее место ладошкой. Повернув голову к Энни, он улыбнулся ей через плечо:

— Ну как?

— Похоже, вспышка сдохла окончательно.

— Надо еще хоть снимок. Переться в такую даль впустую…

На этот раз Дункан влез в кабинку, оставив дверцу распахнутой. Непонятно почему, но кабинка оказалась неплохо освещенной, мужской портрет верхом на унитазе Энни вполне удовлетворил. Дункан покинул керамический пьедестал, и Энни успела заметить, что горшок не просто загажен, но забит доверху — нередкое явление в рок-клубах самых разных стран родной планеты.

— Идем-идем, — заторопилась Энни. — Тот мужик, чего доброго, сюда припрется. Он меня вообще пускать не хотел.