Ему представилось, будто в бушующем пламени распустился огромный цветок белого лотоса. Бледное весеннее небо ничем не напоминало бушующего пламени, а сокол не имел ничего общего с белым лотосом. И все же от сильной птицы, сидевшей на вершине засохшего дерева, веяло спокойствием, спокойствием белого лотоса в бушующем пламени. Белый лотос…

Постепенно удивление и священный трепет, от которых перехватило дух, сменились уверенностью, что прилет сокола – хороший знак, доброе предзнаменование. Миякаву охватила беспредельная радость.

Прежде ему не приходилось ни видеть самому, ни слышать от кого-либо о том, что в этот городок, расположенный на морском побережье близ Токио, залетали соколы. И вот сокол был перед ним. Как он попал сюда? Была ли это случайность – просто сбился с пути и опустился передохнуть на вершину сосны? Или, может быть, у него была определенная цель? Наконец, что побудило его сесть на вершину именно этой сосны?

Миякава не считал это игрой случая. Нет, так должно было произойти. Миякаве казалось, будто «юкол прилетел сюда, чтобы о чем-то поведать ему.

«Хорошо, что я не срубил эту гнилую сосну, – пронеслось у него в голове. – Не потому ли, что на вершине холма стоит большая высохшая сосна, именно сюда опустился сокол? Не будь этой сосны, никогда в жизни, может быть, не довелось бы мне, пусть на короткий миг, увидеть сокола у своего дома».

«Хорошо, что я не срубил сосну, – снова и снова повторял Миякава. – А ведь сколько раз собирался».

Было время, когда Миякава с болью наблюдал за увяданием дерева, возвышавшегося позади его дома словно некий отличительный знак, словно охранявшее его очаг божество.

Сосна была видна и с платформы, у которой останавливалась электричка. Для Миякавы, да и для всех его домочадцев вошло в привычку обращать взор к сосне, когда они садились в вагон или по возвращении в родной город выходили на платформу. Они и глядели на сосну, и в то же время, казалось, перестали ее замечать.