Дверь снова открылась на пару сантиметров, и в узкой полоске света стояла Алма. Что он мог сказать?

– Алма, это Джек Твист, Джек, моя жена Алма.

Его грудь поднималась и опускалась. Он мог чувствовать запах Джека – ужасно знакомый аромат сигарет, мускусного пота и легкой свежести, как запах травы, и все это в смеси со стремительным холодом горы.

– Алма, – сказал он, – мы с Джеком не видели друг друга четыре года. – Как будто это могло служить оправданием. К его радости, свет на лестнице был тусклым, но он не отвернулся от нее.

– Не сомневаюсь, – тихо сказала Алма. Она видела то, что видела. В комнате за ее спиной молния, будто колышущаяся белая простыня, осветила окно, и заплакал младенец.

– Ты завел ребенка? – спросил Джек. Его дрожащая рука задела руку Энниса, и между ними будто пролетела искра.

– Двух девочек, – ответил Эннис. – Алма-младшая и Франсина. Люблю их до чертиков. – У Алмы дернулись губы.

– А у меня мальчик, – сказал Джек. – Восемь месяцев. Ты знаешь, в Чилдрессе я женился на маленькой красотке из старого Техаса, ее зовут Люрин. – По дрожанию половицы, на которой они оба стояли, Эннис мог чувствовать, как сильно трясется Джек.

– Алма, – сказал он. – Мы с Джеком выйдем и напьемся. Вечером, наверное, не вернусь, мы будем пить и говорить.

– Не сомневаюсь, – сказала Алма, вытаскивая долларовую купюру из своего кармана. Эннис подумал, что она собирается попросить его купить ей пачку сигарет, чтобы он пришел пораньше.

– Рад был повидаться, – сказал Джек, дрожа, как загнанная лошадь.

– Эннис... – сказала Алма несчастным голосом, но он уже спускался по лестнице и крикнул ей вслед:

– Алма, ты хотела папиросы, они в кармане моей синей рубашки в спальне.

Они уехали на грузовике Джека, купили бутылку виски и через двадцать минут уже раскачивали кровать в мотеле «Сиеста». Несколько пригоршней града ударились в окно, потом пошел дождь, и подул порывистый ветер, всю ночь хлопавший незакрытой дверью в соседней комнате.