…Эх, недостреляли, недобили! Вот и злись теперь и суетись, Лезь в метро, гоняй автомобили, У подъезда заполночь крутись.    Эх, недодержали, недожали, Сдуру недовыдавили яд! Дожили: заветные скрижали Отщепенцы всякие чернят.    Чуть прижмёшь — кричат: — Суди открытым! Песенки горланят белым днём, Письма пишут… Что ни говори там, А при Нём…

Глебу было и жутковато, и интересно: хотелось, чтобы скорее закончилось, и не хотелось этого — как в детстве, когда читал про что-нибудь страшное. Впервые в жизни видел он отпечатанные типографским способом такие откровенные стихи близкого друга, впервые обсуждал их в таком месте. (Если это можно назвать обсуждением.)

— …Ну, это вам что? — продолжал выкрикивать следователь над его ухом. — Слова нашего человека? Или отъявленного врага? Вы бы сказали так? А? Вот вы? — Вопрос был явно не риторическим, следователь ещё раз повторил его с нажимом и, отойдя от стола, пристально посмотрел на Глеба.

— Нет, — почти механически ответил Глеб и тут же попытался оправдаться перед собой, пояснив себе, что, конечно, не сказал бы такое этому человеку и таким, как он, потому что и небезопасно, и абсолютно бесполезно…

Он уже читал на другом листке стихотворение, которое тоже никогда не слышал от Марка:

  …Да будет ведомо всем, Кто Я Есть: Рост — 177, Вес — 66; Руки мои тонки, Мышцы мои слабы, И презирают станки Кривую моей судьбы; Отроду — 40 лет,