Петя подходил к пьяным, брал их за лацканы, и, страшно приблизив лицо, как будто собираясь вцепиться зубами в сонную артерию, медленно цедил: «Гражданин, вы понимаете, что находитесь пьяным на улице Города Ленина?» После чего отталкивал свою жертву и, не оборачиваясь, шел дальше, предоставляя нам решать, что делать с оцепеневшим от ужаса пьянчугой. Это был полный сюр, ребята, круче не придумаешь… Петя становился Каем, совсем по Андерсену, и не существовало на земле Герты, чтобы спасти его. Он жил у «бездны мрачной на краю», в глубочайшей точке отчаяния, он пребывал в упоении страшным осенним Петербургом…

Где-то он сейчас, Петя Чабан, что поделывает? Слышал я краем уха… то ли что-то продает, то ли что-то покупает… неважно… Одно я знаю точно — никогда, до самой смерти не забудет он тех высот неимоверного духовного и душевного напряжения, что подарил ему Город. Ему, как многим до него, как многим после него — всем этим петрам, евгениям, раскольниковым, ахматовым и ждановым…

Но — хватит о темном. Давайте-ка я возьму вас прямо в май. Хотя нет, все ведь, собственно говоря, начинается с апреля.

Апрель. Натянута подпруга. Коня пришпорила весна. Храпит — апр-р-р… узда упруга… Прель-прель — трезвонят стремена. Бродяга ветер вдупель запил, Гуляет парень — трень да брень… Копытный звон капельных капель, И дни, чем дальше, тем добрей. Мир оживает, корчит рожи, Рожает свежую траву… Чем черт не шутит — вдруг я тоже Что называется — живу?

Весна в Петербурге начинается угрюмо, как бы не веря собственной смелости. Так не привыкший к ласке ребенок шарахается от протянутой руки. Грязный смог еще висит в воздухе, но уже серебрится робкий пушок на скорбных ветвях, уже выглядывает осторожно в облачную форточку чья-то нежная пугливая душа, уже линяют с улиц жуткие бесформенные шубы, уступая место подбитым весенним ветерком пальтишкам и легкомысленным беретам. Нахальные питерские воробьи горланят по всем дворам: «Сдохла! Сдохла! Королева сдохла!» Все в ужасе пригибают голову, ждут удара… и — нет его, удара… Значит, и впрямь — сдохла, проклятая, не к ночи будь помянута.