Гоголь писал свои «Петербургские повести» в двух домах от меня. Есенин «в петлю слазил в Англетере» чуть дальше, по другую сторону улицы. И так далее. В общем, я рос в хорошей компании. Володьку Набокова с параллельной улицы Герцена, через Исаакиевскую площадь, четвертый дом от угла, мы держали за сноба и в свою компанию не принимали. Я подружился с ним уже потом, намного позже, что, кстати, видно по этому тексту. С кем я так и не сошелся, так это с Блоком. Всегда чего-то не хватало, самой малости. Виноторговля в пору моей молодости открывалась в одиннадцать, и, если ждать до «Двенадцати», то вполне можно было остаться с носом.

Одиннадцать часов. У гастронома толкутся скифы. Скучный разговор. Зевает подворотня во весь двор, одиннадцатичасовая дрема… Вздыхают двери, пялится забор, и крадучись, вприсядку, словно вор, плетется мимо облгорстройполкома автобус, обожравшийся с утра. Такая вот унылая пора, очей очарованье… Мой Евгений во власти неотвязных сновидений о деньгах, бедрах, шмотках и грудях на тихой службе дремлет свое тело, а Незнакомка Клава из отдела Стандартов и Нормалей ловит мух и, кажется, уже поймала двух, а мухи рвутся в форточку, на волю, где гастроном и скифы, и трамвай, стуча хребтиной, шкандыбает к морю, а море спит, свернувшись между свай, так в точности, как и во время оно. И старый Петька, свесившись с перил, плюет на воду из последних сил, и туго мыслит школьник полусонный: почто тот Петька Катьку застрелил? и, обалдев, вздыхает утомленно.

Но это я забегаю вперед, извините, в ту волшебную пору застоя, политинформаций и самиздата, когда мы ходили на службу — курить, общаться, пить чай, играть в шахматы и в домино, выпивать по каждому поводу и вовсе без, влюбляться, ревновать, обсуждать новый роман в «Иностранке» — короче — жить полной жизнью, вдобавок получая за это известное количество денег. О сонное царство семидесятых! О спящие красавицы из отдела стандартов!