– Хочешь, я тебе одолжу?
– А у тебя есть?
– Немножко есть.
– Двадцать солей дашь?
– Двадцать дам.
Альберто хлопает его по плечу.
– Красота. А то я совсем обнищал. Хочешь – рассказиками заплачу.
– Нет, – говорит Холуй, потупясь. – Лучше письмами.
– Письмами? У тебя что, девица есть?
– Еще нету, – говорит Холуй. – Может быть, будет.
– Ладно. Хоть двадцать штук. Конечно, ее письма покажешь. Стиль надо изучить.
В спальнях зашевелились. Отовсюду доносятся шорох, шум шагов, брань.
– Сменяются, – говорит Альберто. – Пошли.
Они входят в свою спальню. Альберто идет к койке Вальяно, наклоняется, выдергивает шнурок. Потом обеими руками трясет негра за плечо.
– А, мать твою! – орет негр.
– Час, – говорит Альберто. – Тебе заступать.
– Если раньше разбудил – угроблю.
В другом углу Питон орет на Холуя, который его будит.
– Вот винтовка, вот фонарь, – говорит Альберто. – Спи, если хочешь. Только – патруль у второго взвода.
– Врешь! – говорит Вальяно и садится. Альберто идет к своей койке, раздевается.
– Ну и народ у нас, – говорит Вальяно. – Ну и народ…
– А что? – спрашивает Альберто.
– Шнурок стянули.
– Заткнитесь вы там! – кричит кто-то. – Дежурный, чего они орут?
Альберто слышит, как Вальяно крадется на цыпочках. Потом что-то подозрительно шуршит.
– Шнурок тащат! – кричит он.
– Дождешься, Писатель, расквашу тебе рыло,– говорит, зевая, Вальяно.
Через минуту-две ночную тишину пронзает свисток дежурного офицера. Альберто не слышит: он спит.
Улица Диего Ферре короткая, метров триста, и случайный прохожий примет ее, чего доброго, за простой тупичок. И правда, если смотреть с угла проспекта Лар-ко, откуда она отходит, видно, что через два квартала она упирается в двухэтажный дом и садик за зеленым забором. На самом же деле так только, кажется издали – дом стоит на узенькой улочке Порта, пересекающей Диего Ферре. Дальше действительно не пройти. А между проспектом и этим домом ее пересекают еще две улицы – Колумба и Очаран. Если свернуть по ним к востоку, скоро – метров через двести – упрешься в старую набережную, охватывающую район Мирафлорес извилистой полоской кирпича. Здесь кончается город и обрываются утесы над беспокойными, серыми, чистыми водами лимской бухты.