– Дядюшка? Ты что тут делаешь?

– Да так, – ответил он, – вот собираю для старшей госпожи джуш.

В те времена, заваривая чай, любили добавлять в чайник мелкие молодые листочки померанцевого дерева – джуш – для аромата. Я спросил:

– Дядюшка, а почему отец разозлился? Ты что, что-то нехорошее ему на ухо сказал?

– Беги скорей, – отозвался он, – уроки, поди, не готовы.

– Да что вообще случилось? Почему ты не рассказываешь?

Он не ответил и пошел вперед. Я двинулся за ним. Мы прошли по мощеной дорожке через двор. Он уже стоял на пороге, у занавески перед дверью.

– Дядюшка, скажи! – повторил я.

– Это не для детских ушей, малыш. Беги домой.

– Ну скажи, – не отставал я.

– Шавис дурное дело сделал, очень дурное. Все, до свиданья.

– Почему тогда отец на тебя рассердился?

– Не беда, – ответил дядюшка, – на то он и хозяин. Я взмолился:

– Ну прошу тебя, мне же хочется знать, скажи, а то умру от любопытства!

Его вдруг прорвало:

– Беда, малыш! Таджи… умерла. Умерла, и все тут. Вот какое дело. Понятно теперь?

Дверь с шумом захлопнулась, занавеска опустилась. Я ничего не понял. Мы остались одни в темноте – я и огонек керосинки, замшелой от копоти. Я пошел обратно.

Когда я вернулся в дом, дядя Азиз спросил:

– Ты чего плачешь?

Оказывается, сам того не сознавая, я плакал. Вижу, отец смотрит на меня. Он прихлебывал арак из крошечной серебряной пиалы.

– Ну, что еще, горе мое? – спросил он. Тут я не выдержал и заревел вовсю.

– Ты что, заболел, малыш? – воскликнул отец.

А мне больше всего на свете хотелось прижаться к нему.

– Таджи, – начал я, – она ведь маленькая была, почему же…