– А я и не плачу.

– Парвиз, – продолжал дядя, – ты же не младенец, нельзя реветь, когда бьют. Смотри зато, как ты лихо пукнул.

Наверно, он хотел меня ободрить. Он засмеялся, я тоже. Тогда он взял меня за руку, и мы вместе спустились по лестнице вниз, в столовую. Мама, тетка, бабушка и мои сестры усаживались ужинать.

– Парвиз, ты почему плакал? – спросила мама.

– Это дождь, – ответил за меня дядя.

Тут принесли ужин. Бабушка пригласила Гуляма, и он тоже подсел к софре.

Мы уже начали есть, как вдруг сквозь перестук дождя послышались голоса. Гости уходили. Мама прислушалась:

– Вроде бы расходятся.

– Расходятся – слава Богу, – сказал дядя.

– А ты попрощался?

– Оставьте, сестрица, они того не стоят.

– Что-то они сегодня торопятся.

Потом пришел отец. Я весь сжался, но он даже не посмотрел на меня. Пришел мрачный и сел.

– Что это твои так рано сегодня? – спросила мама.

– Не так уж рано.

В голосе отца были обида и упрек.

– Уже поздно, – согласился дядя, и в его голосе прозвучала непримиримость, готовность к бою.

Отцу принесли на подносе ужин. Рогайе стала расставлять перед ним тарелки. Отец молчал и терпеливо ждал, пока Рогайе закончит, но я видел: он все больше заводится. Наконец он медленно, отчетливо произнес:

– Однако, господин Гулям, надо все-таки и меру знать. Без всякого стеснения, прямо в глаза гадости говорить – ■ так тоже не годится.

– А что годится? – упрямо возразил дядя. – Всякий вздор выслушивать, упреки дурацкие? Бесстыдство ихнее терпеть?

Отец резко и нетерпеливо перебил его:

– Да при чем тут бесстыдство, какие упреки? Мальчишка всего-то хотел устроить, чтоб ты поручительство написал и несчастного Асгара из беды вызволил. Бесстыдство! Разве это бесстыдство?

– Такими Асгарами земля полнится, – ответил дядя. – С каких это пор у нас лейтенанты в милосердие ударились?