— Нет, до его ухода в армию было еще четыре раза… Всего пять…

— Он об этом не заботился, думал, как видно, что я предохраняюсь, а я — я же тебе говорила — немножко перепутала сроки и, кроме того, я думала, что если сразу пойти под душ…

— Конечно… Конечно… Ты, разумеется, как всегда, точно знаешь, что происходит в моем подсознании…

— Да, всегда у меня, у бабушки то есть, и, если тебе уж суждено знать все, — это было в ее комнате, прямо… держись крепче… на ее большой кровати.

— Что такого?

— Нечестно? По отношению к кому?

— Вовсе нет… Я уверена, что бабушку бы это только позабавило…

— Что-то тянуло нас туда… На ее кровать…

— Нет, просто так. Думала, тебе это будет интересно…

— Я знаю? Может, психологически… Может, у тебя найдется какое-то объяснение…

— Если мне ничего не мешает рассказывать, почему тебе что-то мешает слушать, мама?

— Ты в своем уме? Кому я еще могу это рассказывать, кроме тебя?

— В каком смысле?

— Что «неважно»?

— Нет, скажи, что «неважно»?

— Мне кофе… Только ты все-таки скажи…

— Нет, я не думаю, чужой человек, услышав бы это, решил, что я ненормальная…

— Нет.

— Опять ты про свой душ? Опять что-то горит? Успеется… Мне все-таки кажется, что ты нарочно прерываешь меня…

— Чего тут бояться? Я не сделала в Иерусалиме ничего плохого, мама, только хорошее…

— Потому что тут история только начинается. Все, что я рассказывала раньше, это только предыстория. Итак, Эфи ушел две недели назад в Ливан, и не было от него ни ответа ни привета до начала этой недели…

— Нет, до его ухода я ему никак не могла сказать. Я и сама не была уверена…

— Конечно, но в воскресенье он вдруг позвонил поздно вечером со своей базы, и пока я судорожно соображала, сказать ему или нет, и если да, то как, он попросил меня об одолжении — связаться с его отцом — ему самому никак не удается дозвониться в Иерусалим — и сообщить, что на шлошим