Так и сегодня, мама, стою я в Иерусалиме на полупустом автовокзале среди этих зимних меланхоличных иерусалимцев, и вдруг отходит автобус на Беер-Шеву, и этот рыжий сидит у окна и пялится на меня, наверное, тоже вспоминает, где меня видел. Тут я не выдержала, меня потянуло к тебе, я перепрыгнула через загородку, вскочила на ступеньку, и меня втянуло внутрь. Но завтра, мама, я должна вернуться пораньше в Тель-Авив и сесть за учебники, иначе мне и вправду конец. Надо выяснить, кто едет утром в том направлении. Если у тебя есть идеи на этот счет — скажи, а нет — подумай…

— Ладно…

— Минутку, подожди, не так сразу…

— Что — горит? Я еще не согрелась — внутри…

— Нет, горячая вода мне сейчас не поможет…

— Я бы, мама, — только ты не сердись — обошлась бы без субботнего ужина в столовой…

— Неважно. Что-то же есть в холодильнике. Мне хватит, я совсем не голодная, честное слово.

— Ну если тебе так хочется есть и ты должна пойти, — иди. Я остаюсь здесь. Я искренне сожалею, но у меня не хватит терпения сидеть целый вечер в столовой и всем улыбаться… А потом еще новогодний бал… Все делают вид, что веселятся напропалую. И танцевать я не собираюсь — ему это может повредить…

— Ну хорошо, хорошо. Ты сходи. Раз надо… Иди, иди…

— Иди…

— Иди. Я уже жалею, что приперлась сюда, вместо того, чтобы ехать прямо домой, то есть в Тель-Авив…

— Потому что я ехала не в киббуц, а домой, к тебе, мама, так хотелось поделиться…

— Никакой мистики… Не будь такой…

— Ну хорошо, может, немного и мистично… Может, ты как раз права, и это именно то слово: мистично… Что с того? Что плохого в мистике? Если человек, предположим, открывает дверь чужого дома и видит нечто такое, что приводит его в ужас, и у него перехватывает дыхание. Да, мама, дыхание перехватывает. Но мистичное, мама, не в том, что ужасает, уж если что-то ужасает, то оно должно быть реальным… Мистичность только в самой встрече, которая кажется случайной, но на самом деле совсем не случайна. Именно это и произошло со мной в Иерусалиме, хотя я знаю — ты мне, конечно, не поверишь…