— Разве? Вот память. Все одно дай.

Курево в Степняках продают на вес: брак табачной фабрики. Россыпью — «Приму», «макаронами» — «Енисей». «Макароны» покрепче. Их Гошка-цыган и покупает. Удобно, хошь аршин смали. Старик курит беспрестанно, поэтому Гошка отрывает от «макаронины» на полмизинца, вставляет в мундштук, прикуривает от головни, затягивается, после чего подает.

— Съезжу-ка я на Кан, — объявляет он о своем решении.

— Опеть напьешси?

— Ты свое выпил.

— Выпил, выпил, — соглашается старик. — Может, привезешь, а?

Была жива матка, Гошка с батей на равных поддавали. Сейчас отцу он ни грамма не дает. Маета потом: то помоги встать — «ссять хочу, до ведра веди», то помоги лечь — сам не может. Не успеешь уложить, опять кряхтит, — пытается подняться, — матюгается на немощную старость.

— Гошка, — орет, — веди, опеть ссять хочу…

И так пока не протрезвеет.

— Ладно, поехал я. Чаю попью уж, когда вернусь. Мотри тут за телятами.

Левый склон лога открыт взору. По дну течет спокойная Аманашка, плотно укрытая кущами черемухи ольхой. В устье лог широко раздается и ступенчато распахивается левобережьем. Внизу на лугу большая пасека, сот на двести колодок. От пасеки высокая деревянная лестница с перилами к домам на верху. Пасека создана умно и по-хозяйски: жилой барак имеет западный и восточный подъезды. Внутри он наглухо разделен от спальных комнат. Кухня окном на запад, с видом на ворота из металлической рапицы. Пасека огорожена. Свинарник и зимний телятник вынесены за периметр пасеки вверх по логу. Место зимой глухое, задуваемое снегами. Летом же гостей на пасеке всегда много. Особенно на выходные дни. Здесь и медовуха, ниже устья Аманашки под прижимом зимовальная яма сига в Кану. Много щуки и разнорыбицы. Рыбалка, отдых на солнышке, медовый запах донника, и фацелии с полей, буйный Иван-чай в приустьевой части лога. Пасека благоустроена, своя подстанция, баня с бассейном, омшаник для зимовки пчел на триста колодок.