Дядя Вернон дремал в кресле, когда спустилась Стелла. Рот открыт, вынуты нижние зубы. Привалясь к помпончикам его туфель, сидели возле камина и отвечали улыбкой на игры огня.
— Прости, что испортила настроение, — сказала она. — Сама не знаю, что на меня находит. Я же так высоко себя ставлю, нет, правда. Ванну я помыла, люфу положила обратно под лестницу.
Она знала прекрасно, что, если бы и услыхал, он не подал бы виду. Он не переваривал пустых слов, как жирной еды. Она чмокнула воздух над его головой и на заледенелых ногах побежала к себе. Свет включать не стала. Бросила халат на постель, свернулась калачиком под одеялом и зажмурилась от пролитого по линолеуму лунного сверкания.
Вернон обождал, пока за Стеллой закрылась дверь, и только тогда встал с кресла. Раздумывал: подниматься ли наверх, снимать одеяло или до утра так оставить. Стелла едва ли этим озаботилась, счета небось не на ней. Утром жильцы начнут шастать туда-сюда, как хорьки, и почем зря палить электричество, если будет темно в ванной. Бедолага с накладными веками — тот еще разберется, что к чему, только сон у него нерегулярный, и кто ж его знает, когда он очухается от своих кошмаров, а счетчик, глядишь, уже настучит кругленькую сумму.
Потирая спину, Вернон заковылял к окну. Увидел смутную тень ограды, желтофиоль, черным пятном выбивающуюся между кирпичей подвала. Кто-то, позванивая по мостовой металлическими наклепками, прошел под самым окном. Бодрый пес, трусивший следом, остановился, балетно выгнул лапу и пустил искрящуюся под фонарем струю.