— В гробу, — сказала Стелла, — мои волосы и ногти еще будут расти.

Лили поморщилась, но взяла эту мысль на заметку, чтоб пересказать при случае коммивояжеру с пересаженной кожей. Он, не в пример разным прочим, мог оценить это чересчур, может быть, смелое наблюдение. На взгляд Лили, оно лишний раз подтверждало, что девочка умна не по годам, и доказывало, хотя доказательств не требовалось, какая у нес буйная, пусть и мрачная фантазия.

Дядя Вернон расплатился с таксистом заранее. Об этом уговорились с вечера, после скандала, потому что Стелла заявляла, что лучше ей умереть, чем дать чаевые шоферу.

— Я тогда на трамвае поеду, — уперлась она.

— Будет дождь, — говорил дядя Вернон. — Ты же вымокнешь вся.

Она отвечала, что ей плевать. У нее, мол, есть кое-что за душой, что будет безвозвратно испорчено, если она себе позволит совать человеку чаевые.

— Ну накинь ты ему шесть пенсов, — не сдавался дядя Вернон. — Ну девять от силы. В чем дело, не пойму?

А она: нет, сама операция унизительна. Вредна и тому, кто дает, и тому, кто получает.

— Ну так и не набавляй ему ничего, дурья твоя голова, — не уступал дядя Вернон. — Сунь ему, сколько настучит, и дай деру.

Бесполезно было спорить с девчонкой. С вечной ее демагогией. Конечно, судьба у нее с самого начала не ахти как ладно сложилась, так ведь не у нее первой, не у нее последней, и это еще не резон из каждого пустяка выжимать до последней капли трагедию. Чувства не постирушка. Их не вывесишь на веревке всем напоказ.

По большей части ее поведение отдавало показухой и беспринципностью. Он знал таких в армии: люди из рабочей среды, из простых, начитаются книжек и потом дурью мучаются. Будь она мальчишкой, он бы ее разок-другой вытянул ремешком, ну или бы хоть отшлепал.

Что, например, за выдумка — и, между прочим, накладно — палить на лестнице электричество, только-только стемнеет. Послушать Лили, так это она запомнила якобы те дела, когда свет горел среди ночи — Господи, да всего же девять месяцев было ребенку! Нет, он лично грешил на поэзию, песенки, куплетики про тоску и печаль, на которых она помешалась; и, между прочим, ему не очень-то верилось в эту самую боязнь темноты.