Нинка вошла в проходную, спросила у сухорукого, в мирское одетого вахтера:

— Что? Туда нельзя?

— А вы по какому делу?

— Ищу одного… монаха. Он… — и замялась.

— Как его звать? — помог вахтер.

— Не знаю, — ответила Нинка.

— В каком чине?

— Не знаю. Кажется… нет, не знаю!

Вахтер развел здоровой рукою.

— Я понимаю, — сказала Нинка. — Извините, — и совсем было ушла, как ее осенило. — Он… он… неделю назад его… побили… Сильно.

— А-а… — понял вахтер, о ком речь. — Агафан! Сейчас мы ему позвоним.

— Как вы сказали? Как его звать?

— Отец Агафангел.

Телефон не отвечал.

— Сейчас, — сказал сухорукий, снова взявшись за диск. — Вы там подождите, — и кивнул за проходную.

Нинкапокорно вышла, прошептала:

— А-га-фан-гелю Отец! — и прыснула так громко и весело, что красавцы, продолжающие кормить голубей, оба разом оглянулись на хохоток.

Вахтер приоткрыл окошко:

— Он сегодня в соборе служит.

— Где? — не поняла Нинка.

— В соборе, — кивнул сухорукий на громаду Троицкого.

В церкви она оказалась впервые в жизни. Неделю тосковавшая по монаху, казнившаяся виною, час проведшая в лавре, Нинка вполне готова была поддаться таинственному обаянию храмовой обстановки: пенье, свечи, черные лики в золоте фонов и окладов, полутьма… Долго простояла на пороге, давая привыкнуть и глазам, и заколотившемуся сверх меры сердечку. Потом шагнулав глубину.

В боковом приделе иеромонах Агафангел отпевал высохшую старушку в черном, овеваемую синим дымом дьяконова кадила, окруженную несколькими похожими старушками. Нинка даже не вдруг поверила себе, что это — ее монашек: таким недоступно возвышенным казался он в парчовом одеянии.