— Вы, что ли? — ткнул в Жюли пальцем.

— Bon soir, bon soir, — заулыбалась Жюли.

— Да будь я и негром преклонных годов, — назидательно продекламировал Никита, — и то без унынья и лени я русский бы выучил только зато… Parler vous Français? — добавил с чудовищным акцентом.

— Mais certainement! — ответила обрадованная Жюли и затараторила по-французски: — Я так давно мечтала побывать в России! Glasnost! Pyeryestroyka! Gorbatchov! Я уже видела Москву издали — это производит неизгладимое впечатление…

Никита, отчаявшись переждать, закрыл ей рот ладонью, чмокнул в щеку, произнес:

— Любте Машеньку!

А Кузьма Егорович, плюнув на последнего ленина, стирал с него рукавом следы помады, когда в кабинете возник Равиль, кашлянул, привлекая внимание, скосил взгляд на часы.

— Ничего, — буркнул Кузьма Егорович. — Подождет, — и уж совсем неслышно добавил: — Не барин…

— Что-что? — спросил Седовласый у молодого своего помощника.

— Боюсь ошибиться. Щас, повторим, — и молодой заиграл на клавишах.

Завизжал звук, задергались фигурки на экране в обратном движении, плюнуло, щелкнуло, остановилось и снова поехало вперед с повышенным усилением звука.

— Не барин, — сказал Кузьма Егорович с экрана.

— Ага, — кивнул Седовласый. — Вот теперь — расслышал.

Равиль нетерпеливо переминался у открытой дверцы лимузина. Жюли стояла посереди двора, окруженная сумками, чемоданами, коробками.

— Надеюсь, — произнес Кузьма Егорович по складам на чудовищном французском, вычитав его из разговорника под мощным светом дворового фонаря, -что вам удастся найти деловой контакт, — и чуть подал вперед Машеньку, держащую деда за руку.

— Нам, — поправила Жюли и, показав на себя и Кузьму Егоровича, соблазнительно улыбнулась.

— Вам! — возразил Кузьма Егорович по-русски, подталкивая к Жюли Машеньку.