– Не говори так, черт бы тебя подрал. Мне плевать, что ты там думаешь, но не смей этого говорить. – “Я с ума схожу, – подумала она. – Я – сумасшедшая, и он возненавидит меня”. При мысли, что он может возненавидеть ее после того, как она так безраздельно себя ему отдала, Салли возмутилась. – Если ты только и способен смеяться надо мной, может, лучше нам в самом деле расстаться.

– О Господи. Я вовсе не смеюсь над тобой. Я люблю тебя. Мне просто невыносимо, что я не могу быть с тобой, чтобы утешить тебя.

Питер потерся об нее, чтобы она застегнула ему и другую лямку, и она почувствовала в его дыхании запах леденца.

– Где ты взял леденец? – спросила она. – Нельзя есть сладкое с утра.

Джерри спросил:

– Кто там у тебя?

– Никого. Только Питер.

– Мне дал Бобби, – сказал Питер, и на его личико, растянутое в неуверенной улыбке, стал наползать страх.

– Пойди разыщи Бобби и скажи, что я хочу с ним поговорить. Иди же, лапочка: Иди найди Бобби и скажи ему. Мама сейчас кончит говорить по телефону.

– Бедный Питер, – раздался у нее в ухе голос Джерри. – Не отсылай его.

Да как он может так говорить, он, который лишил ее всякой радости общения с детьми? И однако, то, что он так говорил, делало ее совсем беззащитной, не измеримо расширяло ее любовь: не желал он держаться в рамках любовника, какими она их себе представляла. Излишняя доброта то и дело заставляла его вылезать из своей скорлупы. Слезы обожгли ей щеки: она молчала, чтобы он не услышал ее охрипшего голоса. Живот и плечи у нее буквально ныли от боли. Господи, он что, нарочно так себя ведет?

– Эй? Привет?

– Привет, – ответила она.

– Ты в порядке?

– Да:

– Пока меня не будет, ты сможешь съездить в Загородный клуб, и свозить детей на море, и почитать Моравиа...

– Я сейчас читаю Камю.

– Ты такая умная.

– Ты не опоздаешь на самолет?