– Этот тоже возьми, – сказал Азиз и, подняв руку, протянул ему другой ящик. Видя, что тот не обращает внимания, он повторил: – Ну бери же, – а потом резче: – Гулям.

– А?! – Гулям увидел руку Азиза, протягивающую ящик. Наклонившись, взял его.

Азиз залез на лестницу с другой стороны, окинул взглядом карандашный рисунок и взялся за работу.

Гулям обмакнул кисть в краску, повернул ее, прижимая к краю ящика, потом вынул и начал обводить черным карандашный рисунок.

Было жарко и душно, пахло известкой, и все было пронизано мягким рассеянным светом. Гулям, задумавшись, водил мягким кончиком кисти по карандашным линиям. Он весь ушел в созерцание линий – они прерывались, поворачивали, и вот поверх всего проступило легкой дымкой лицо Фатимы. Фатима дышала; Фатима тяжело вздыхала, сдвигала брови, потом лицо ее разгладилось, смягчилось, и вот она уже целовала его; потом перед его глазами оказался ее цветастый платок, и снова он ощутил поцелуй. Лица уже не было видно, но он знал, кто это, и, казалось, слышал, как пахнет молоком от губ и кожи Фатимы; он узнавал и самого себя – не того, кто, стоя на стремянке в столбе пылинок, кружащихся в солнечном свете от сводов потолка до сухого каменного пола, разрисовывал колонну, но того, никем не видимого и только ему известного, так знакомо растворившегося в поцелуе… и вот сам он тоже исчез, остался только его призрачный двойник посреди сверкающего шатра света; и для того, кто был внутри этого сияния, все внешнее казалось облеченным тьмою и забвением небытия. Волосы Фатимы постепенно темнели, знакомые черты обретали выпуклость и четкость. Ее скуластое лицо, черные волосы целиком завладели взглядом Гуляма. Стоя на самом верху стремянки, Гулям неотрывно смотрел в одну точку.