Оскар не оставил «снаряжение» Наташке, не хотел, чтобы снаряжением воспользовался какой-нибудь из ее случайных гостей, хотя Наташка и утверждала, что хлестать ее плеткой и приковывать к кровати при помощи наручников — исключительный приоритет Оскара. «Они или делают мне очень больно, или вообще не чувствуют моего тела. С какой стати я буду просить бесталанных музыкантов играть на таком деликатном и нежном инструменте, как мое тело», — обижалась Наташа.

«Но ты же позволяешь неумелым и случайным музыкантам ебать тебя», — говорил Оскар.

Наташа в ответ молча и таинственно улыбалась. Иногда загадочно хихикала…

«Неизвестно когда, за мелкими заботами, мелкими происшествиями, прошло лето», — думал Оскар, вдыхая тепло-влажный, чуть отдающий сожженным углем, нагретым камнем и старой мочой запах Нью-Йорка. Оскар любил размышлять на ходу. Пожалуй, это и была единственная ситуация или позиция, в которой Оскар мог размышлять. Чтобы думать, ему вужно было ходить. По Нью-Йорку ли, по отельной комнате, не так важно, главное — ходить. Двигаться.

«Дела мои хуевые, — думает Оскар. — Мне тридцать пять лет, я уже шесть лет на Западе, и следует честно признать, что я до сих пор неудачник». «Лузер», — повторил Оскар то же самое по-английски и удивился категоричному, безжалостному звучанию слова. Лексингтон-авеню, по которой он спускался вниз, была удивительно пустынна в этот сентябрьский вечер. — «Может быть, по ТВ показывают очень важную бейсбольную игру, и потому весь Нью-Йорк сидит сейчас у телевизоров? Или нет, для бейсбольной игры поздновато… Тогда, может быть, самое популярное в Америке шоу… — решил Оскар и опять вернулся к самому себе. — Лузер».

Оттуда, из Варшавы, все казалось проще.