Говорили, будто он потом ночью туда ходил, откопать ее пробовал, может, думал, жива еще, да болтовня, должен бы вроде понимать, что не могло этого быть.

Он, к слову сказать, вскорости прочь подался из наших мест, и никто не знает, что с ним потом сталось.

— Ну и ну. Да, жалко их.

— Однако ж, они и сами бы должны сообразить, что ничего хорошего выйти не могло, что ихняя скверна и на ребеночка перейдет.

— А то как же, и неудивительно, что метина у него была как виселица!

— Да, такое, видно, накрепко пристает.

— И то.

— Что хочешь делай, все одно не отпустит. Это уж так.

— Стало быть, пришлось-таки ему стать ее палачом.

— Пришлось.

— Выходит, суждено ему было.

За дверью послышались выкрики, шум, в трактир с грохотом ввалился человек, заорал кому-то, шедшему за ним в темноте, грозя ему рукой, у которой была отрублена кисть:

— Брешешь, мужицкая харя! Сам же очки считал, сошлось, ну?

— Свинец в них был, в твоих костяшках, шельма ты!

— Черт в них был! Был свинец? Скажи ему, Юке.

— Не, не, ни в коем разе, — отвечал парнишка, следовавший по пятам за безруким.

— А этот бесенок, он тоже мошенству обучен, вот и шильничает за тебя, самому тебе и карты-то нечем держать, дьявол калечный! Крапленые были твои карты, ясное дело, так бы вам никогда меня не обчистить!

— Да заткнись ты, мужичонка! — Он уселся, искоса поглядел по сторонам. При виде палача лицо его передернулось. Оно было тощее, с ввалившимися щеками, а глаза горели. Парнишка подобрался к нему вплотную на скамейке.