Вокруг него их каменные дома, ограды из кактусов, фруктовые сады и пустыня, ослепляющая своей сушью. Он тянет жену к воротам— бежать, но тут являются доктор Розенталь с медсестрой, заставляют его проглотить две красные таблетки, поят водой, охлаждающей его пыл, и госпожа Альдоби кладет прохладную успокаивающую руку ему на лоб, пока он не погружается в мягкую перину, прижавшись щекой к животу жены, укачиваемый ею, как в детстве.

Сон всегда благоприятно на него влияет. Если бы не сестры милосердия, он мог бы спать дни и ночи напролет. Утром он быстро одевается и бреется электробритвой. Острую бритву упрятали на хранение в сейф вместе с его ручными часами и поясом от брюк. Бреется Нафтали без зеркала, сопровождая подушечками пальцев электробритву, проверяя, не остались ли островки щетины, ведь он как-никак — будущий отец ребенка. Доктор Розенталь даже обещал им, что они смогут втроем жить в этой комнате, если Нафтали захочет. И Нафтали уверен: в этой гостинице он вне опасности. В коридоре он останавливается перед большим зеркалом. Лицо его посвежело, побритые скулы пополнели и покрылись румянцем. Только черные глаза сверкают и блестят белки, покрытые сетью красных прожилок, да и пиджак на нем как бы с чужого плеча, и лицо в зеркале незнакомое. Каждый день он вглядывается в зеркало, каждый день он отшатывается от него в испуге. Но зеркало твердо стоит на месте, прислоненное к высокой стене, забранное в резную позолоченную раму — память о днях, когда здесь проживали высокопоставленные постояльцы, направлявшиеся из Бейрута и Дамаска к священному камню Кааба или к камню в основании мира, с которого их Магомет поднялся на небо. Доктор Розенталь говорит, что человеку нельзя убегать от самого себя. И медсестра Дебора стоит сзади Нафтали против зеркала, поправляет свой белый чепец и, приветствуя Нафтали, говорит:

— С добрым утром.

— Доброе утро, — отвечает Нафтали и втягивает шею в плечи.