Когда к нему приходили товарищи с юга, он вел себя с ними уважительно, но сдержанно, и они хвалили его за мужество и непоколебимую силу духа. Проверяли новый замок, заглядывали в форточку двери, выходили во двор, постукивая каблуками сандалий по скалистой почве, и тем подтверждали его слова: «скала крепка». Пока однажды Нафтали не сказал: «Они уже форсировали канал, приближаются к „Шорашим“, а сторожа спят, дрыхнут посреди дня, потому что непривычны к полуденному солнцу Эрец-Исраэль. Прикладами „калашниковых“ они стучат в двери: Раус!» — выкрикнул он по-немецки.

Товарищи поблагодарили его за предостережение. Делегацию составляли два ветерана, члены секретариата кибуца Калман Ямит и Авраам Залкинд, и трое молодых, будущих членов кибуца. Улыбаясь и подмигивая друг другу, они благодарили его и украдкой поглядывали на врача, стоявшего в углу двора и попыхивавшего трубкой. «Положись на нас, Нафтали, — сказал Калман, — мы в полдень не спим». Врач похлопал Нафтали по плечу:

— Положись на них, Нафтали.

Он отлично помнил то утро — в тот день еще дул хамсин, — когда госпожа Альдоби рассказала ему: в ее чреве ребенок. Тотчас он понял, что они придут. И нельзя поддаваться сладостной усталости, приходящей с хамсином, подобной той сладости, которая внезапно разлилась по всем его членам, когда он там в одиночку прорвал железную сетку над выходным отверстием канализации. Колени его дрожали, и он попросил у жены разрешения присесть. Это была та самая дрожь, что охватила его в их первую брачную ночь, когда госпожа Альдоби была еще в постели, а он стоял у окна, выглядывал наружу и знал: его обманули, нельзя ему было это делать и кончится все плохо.