Товарищи из «Шорашим» тоже не хотели отказываться от свадебного торжества. Залкинд пытался объяснить Нафтали, что лучше всего — как показал опыт диаспоры — назначить его на понедельник. Напрасно Нафтали пытался объяснить ему, что ни он, ни его будущая жена не в том возрасте, когда люди обычно женятся. Но товарищи заупрямились: кибуц не допустит, чтобы подобное событие прошло незамеченным. Как обычно по такому случаю, старожилов-основателей кибуца пригласили в комнату Калмана Ямита, вечного холостяка. Извлекли бутылки водки, селедку, соленые огурчики. «Ключник» притащил копченую колбасу из холодильного помещения, все умоляли госпожу Альдоби попробовать всего понемножку. Когда сердце Нафтали потеплело от водки, он внезапно сказал: «Когда мы спустились в канализацию, нас было четверо, поднялся же наверх я один». Кто-то толкнул его ногой и запел: «Не говори, что идешь в последний путь»

Госпожа Альдоби попыталась встать, чтобы выйти. Глотнуть свежего воздуха. Сигаретный дым резал ей глаза. Душил. «Я должна», — шептала она, но Нафтали сжал ее руку как будто тисками, и никто этого не видел. Кто-то поднял тост за годы лесной жизни. Залкинд внес поправку: «За лесную жизнь». Но Нафтали стал настаивать: «За жизнь погибших в канализационных колодцах». Залкинд заржал пьяным смехом. Нафтали продолжал рассказывать, пытаясь перекричать шум празднества: «Немцы открыли люки, перекрывающие воды реки, и затопили нас, как мышей». Залкинд порывался спеть польскую похабную песенку в ритме мазурки. Остальные отставили стаканы и начали хлопать все вместе, отбивая такт. Нафтали встал, обхватил бедра жены, прошептал ей на ухо: «Спляшем во имя жизни умерших».